Предсказание трампизма в романе Роберта Силверберга «Станция Хауксбилль»

Роберт Силверберг — один из самых известных фантастов второй половины XX века. Обладатель титула «Грандмастер». Лауреат премий «Хьюго», «Небьюла» и «Локус». Большинству ценителей знаком по серии романов о Маджипуре.

1968-й — знаковый год для истории XX века. «Пражская весна» в Чехословакии; «Красный май» во Франции; убийства Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди в США; наступление вьетконговцев и выход «Аполлона-8» на орбиту Луны.

Так что неудивительно, а возможно, даже симптоматично, что конец «бурных 60-х», этот пролог к «тревожным 70-м», породил такой уникальный для тогдашней фантастики текст, как «Станция Хауксбилль». Потом будут Урсула Ле Гуин и Майкл Муркок, Томас Диш и Джон Браннер.

30 лет назад

Но сначала было произведение, которое на просторах бывшего СССР появилось в русскоязычной версии в 1993 году. Я тогда учился в школе и находился в стадии, так сказать, активного формирования идентичности. Вряд ли я отличал правых от левых. Думаю, сами политики тогда не имели представления о политическом спектре.

В то время передо мной стояла совсем другая задача, а именно — найти деньги на те 10–15 плохих русских переводов иностранных фантастов, которые продавались рядом с мылом, туалетной бумагой и еще бог знает чем на десяти квадратных метрах огромного серого здания в еще более сером административном центре небольшого городка под Киевом.

Книжки эти манили меня какой-то магической силой. Наверное, поэтому я почти каждый день ходил смотреть на них. Стоял и грустно созерцал книги, мыло, бумагу и такую же грустную продавщицу, поскольку в огромном зале нас было только двое. Позже я где-то наскреб целых 80 (!) купонов — гривны тогда еще не было — и принес домой «Наковальню времени» Силверберга и «Волшебника Земноморья» Урсулы Ле Гуин.

Переводы были паршивыми, а темы — сложными. Впрочем, я осилил обе книги, и если Урсула осталась в прошлом, то Силверберга я продолжал читать.

И вот недавно, гонимый ностальгией, я перечитал «Наковальню» именно как идеологическое произведение. Оптика, которую я задействовал при обсервации текста, состоит из четырех частей:

1. Связь текста и контекста.
2. Природа режима в произведении.
3. Природа оппозиционной идеологии.
4. Ну и, собственно, образ главного героя.

Текст и контекст

Итак, начнем. Несмотря на то что само произведение довольно небольшое, полноценная идеологическая препарация его тела — целый процесс.

«Лагерь Хауксбилль» (англ. Hawksbill Station) — научно-фантастический роман Роберта Силверберга, опубликованный в 1968 году. Коротко говоря, это история о политической ссылке, нанизанная на едва ли не главную черту каждого настоящего революционера — психологическую устойчивость.

Именно она, как выясняется, становится самым дефицитным ресурсом для тех, кого режим ссылает в лагерь, находящийся за миллиард лет до нашей эры, в позднем кембрии. Во времени и месте, где нет ничего, кроме скал, воды и трилобитов.

Очевидно, что серая вода, серые скалы, серое небо и абсолютное отсутствие чего-либо еще, а главное — шансов на возвращение, год за годом источают психологическое тело лагерной коммуны.

Ее члены, большинство из которых придерживаются тех или иных левых убеждений, справляются с самоорганизацией, но однообразие и отсутствие перспектив понемногу отнимают здравый смысл то у одного, то у другого участника сообщества.

Причина, по которой они попали в лагерь, заключается в постепенной деградации демократии в США и установлении так называемого «режима синдикалистов» в 1984 году.

Очевидно, что образ печального будущего в романе Силверберга вытекает из контекста, в котором он его писал. Того, где слова «права человека» и «тоталитаризм» были не столько идеологическими клише, сколько актуальными лозунгами, с одной стороны, и ощущением будущего консервативного поворота — с другой.

Трудно, а точнее, невозможно сказать, присутствует ли в романе собственно прогностическая составляющая или автор просто угадал. Причем, судя по всему, угадал не столько Рейгана и Тэтчер, сколько Трампа и Маска.

Природа режима

Причин, по которым я считаю изображенный в романе «режим синдикалистов» прототипом трампизма, несколько.

Во-первых, это довольно сложная, лоскутная, эклектичная и противоречивая система, которая называется «синдикалистским капитализмом» и возникла вследствие конституционного кризиса 1982–1984 годов.

Ее главный признак — сочетание методов централизованного управления с капиталистической экономикой. И здесь на ум приходит аналогия с какой-нибудь разновидностью социал-демократии или, скорее, с чем-то похожим на современную «китайскую модель», но нет.

И вот почему.

«…Новых правителей нельзя было назвать ни консерваторами, ни либералами. Они исповедовали философию активного правительства с упором на общественные работы и централизованное правление, и потому их можно было считать марксистами.

Но сами они были настоящими капиталистами, настаивавшими на господстве частного сектора в экономике. Это была, мягко говоря, чрезвычайно эклектичная идеология», — пишет о них автор.

На что Джанет, подруга Барретта, отвечает: «Нельзя совместить кейнсианский капитализм и рузвельтовский социализм, назвать эту смесь синдикалистским капитализмом и надеяться с ее помощью управлять страной таких размеров» — правда, в оригинале она говорит: You can’t paste together McKinley capitalism and Roosevelt socialism…

Иными словами, речь идет о невозможности органичного и одновременного сосуществования ориентации на дикий капитализм XIX века и курс Рузвельта.

Во-вторых, важной частью государственной идеологии «синдикалистов» является приоритет стабильности над свободой. Именно им режим оправдывает репрессии.

«…Они были также убеждены в необходимости подавлять разногласия ради социальной гармонии, что не сочеталось с идеологией либералов», — продолжает автор.

По сути, режим держится на двух столпах: тайной полиции и контроле над информацией.

«Первое — он содержит тайную полицию, которая ничем не гнушается и с чьей помощью душит оппозицию. Второе — он жестко контролирует все средства массовой информации и тем самым увековечивает себя, вбивая гражданам в головы мысль о том, что у них нет другого выбора», — говорит Джек Бернстейн, который впоследствии сам перейдет на сторону режима.

В-третьих, это экономический прагматизм и «государство всеобщего благосостояния».

Речь идет об ориентации на технический прогресс и экономическое процветание, которые, по мнению главного героя, сильно маргинализировали революционные идеи среди населения страны.

«Кто вообще сейчас против правления синдикалистов? Страна процветает. У большинства есть постоянная работа. Налоги низкие. Поток технических чудес, который прервался, снова возобновился…» — думает главный герой после двадцати лет своей борьбы.

В-четвертых, внешняя политика.

В ней «синдикалисты» позиционируют себя как ярые реакционеры, сторонники изоляционистской политики и патологического антикоммунизма.

Впрочем, даже этот довольно очевидный набор идеологем не убеждает часть главных героев книги, что выражено во фразе: «Это вообще не идеология… Это просто банда быков с крепкими кулаками, которым посчастливилось найти вакуум власти и заполнить его. У них нет никакой основополагающей правительственной программы. Они просто делают то, что… необходимо, чтобы как можно дольше удержаться у власти».

«Синдикализм» — это трампизм

Подытожим отмеченные выше признаки:

1. Капитализм, основанный на однопартийной системе — «правительстве синдикалистов».
2. Отсутствие оппозиции как условие социальной гармонии.
3. Контроль над медиа и репрессивные институты.
4. Технократизм, ориентация на прибыль.
5. Геополитический изоляционизм.

Теоретически, повторюсь, это похоже на современный Китай или кого-то из «азиатских тигров» на ранних этапах их существования. Но есть одно весомое «но». Это изоляционизм, сознательное отрицание глобализации как фактора развития и признака прогресса.

А теперь замените все пять пунктов на:

1. Критика «демократов», централизация власти, требование лояльности.
2. Меньше оппозиции с ее «политикой идентичности».
3. «Fake news» как «притча во языцех» и немного ICE с ее «охотой на мигрантов».
4. MAGA и America First с их неприкрытым торгашеским архетипом, воплощенным в любви к заключению сделок. Плюс давление «корпоративной Америки» в лице так называемых «технофашистов».
5. Доктрина ДОНРО с ее стремлением разделить планету на зоны влияния и доминировать в собственном секторе.

Создается впечатление, что идеологически режим синдикалистов — это тоталитарный технократический капитализм, использующий социальные гарантии и экономический успех для легитимации своего контроля над личностью.

Централизация власти, стремление к контролю, преследование оппонентов, ориентация на прибыль и изоляционизм практически безошибочно указывают на современный трампизм, который стремится монополизировать управленческие функции, вытеснить оппонентов и вернуться в некий «золотой» автократический век.

По сути, «режим синдикалистов» в «Лагере Хауксбилль» 1968 года — это технократическое крыло MAGA, которое стремится управлять США как корпорацией — или несколькими. У Силверберга роль корпораций играют синдикаты. Название другое — суть та же. И возглавляет их Совет синдикалистов во главе с Канцлером. Ну чем не мечта Трампа и технофашистов с их корпорациями-синдикатами?

Оппозиционная идеология

Идем дальше. Еще один довольно весомый признак фашистской природы режима синдикалистов — характер репрессий. Точнее — их жертв.

В произведении они левые. Очень пестрые, очень разные, но преимущественно — левые. В частности, среди них много коммунистов.

«Здесь коммунистов полным-полно… Всех оттенков, от бледно-розового до кроваво-красного. Они бесконечно разглагольствуют об относительных преимуществах Плеханова и Че Гевары…» — говорит Нортон, «доктринер-хрущевец с троцкистскими наклонностями» (!).

Его мечта — чтобы режим прислал «реакционера прямиком от Адама Смита», вероятно, адепта свободного рынка.

Зато Мел Рюдигер — полноватый анархист, а Кен Белларди — нигилист.

Идеологические позиции самого Барретта менее понятны, поскольку начинал он в группе, которая, перефразируя одного из героев произведения, «в своей политической ориентации склоняется к правой части спектра».

«Собственно, наша группа антикоммунистическая, потому что мы выступаем за минимум государственного вмешательства в личную жизнь и мысли.

В этом смысле мы скорее анархисты. Нас можно назвать даже правыми радикалами», — говорит он.

Впрочем, насколько я понимаю, речь идет не о современном определении «правого радикализма», а о чем-то около-либертарианском или социал-либеральном.

До определенной степени это напоминает популярную в «нулевых» концепцию «Третьего пути», но лишь в общих чертах.

«Мы настолько далеки от настоящих левых, что могли бы быть их правым крылом, и настолько далеки от правых, что могли бы быть их левым крылом», — говорит Джек Бернстейн.

По сути, он намекает на то, что старые модерные идеологемы утратили смысл. Интересно, что обвинение, которое он предъявляет «режиму синдикалистов», — эклектичность — в не меньшей степени относится и к подполью. Которое, стоит заметить, в начале своего существования маркируется как «контрреволюционное» — антитеза «синдикалистской революции», — а позже уже как революционное.

Суть политического процесса проста: конституционный строй в США приходит в упадок. К власти путем переворота приходят представители корпоративного бизнеса. Им противостоят различные левые группы — от антикапиталистов до борцов за гражданские права.

Конечно, это не точная картина прихода к власти и существования трампизма, но количество совпадений, предсказанных почти 60 лет назад, просто поражает.

Репрессии как метод

Идем дальше. Синдикалисты в романе Силверберга высылают политических оппонентов. Трампизм — мигрантов, часто составляющих социальную базу его политических противников. Общее у них одно — ссылка за пределы страны, во времени или в пространстве, как якобы гуманный метод борьбы.

«Правительство было слишком цивилизованным, чтобы казнить людей за подрывную деятельность, и слишком трусливым, чтобы позволить им оставаться живыми на свободе. Компромиссом оказалось погребение заживо в лагере Хауксбилль», — говорится в книге.

Возможность для этого есть. Это машина времени, изобретенная гениальным Эдмондом Хауксбиллем, чтобы отправлять политических противников в безвозвратную ссылку.

Но существует проблема: путешествие возможно лишь в одну сторону — в прошлое, что превращает станцию в «мусорную свалку для революционеров».

По крайней мере, на долгое время. До самого конца книги.

***

Ну и напоследок. Кто такой Джим Барретт — «некоронованный король» станции? Он находится в кембрии уже 20 лет, дольше всех остальных. Поэтому, хотя и не только поэтому, является моральным авторитетом для сообщества политзаключенных.

Впрочем, в прошлом он был лидером подполья целого побережья, а сейчас — калека с раздробленной ногой, который, кроме прочего, пытается уберечь своих людей от безумия.

А оно становится все более частым гостем на станции. И, откровенно говоря, это неудивительно: жизнь в пластиковых хижинах и еда в виде гуляша из трилобитов — не лучшая профилактика ментального здоровья. Особенно если вокруг больше ничего нет.

Таким образом, главная проблема станции — психические расстройства из-за изоляции и, для части ее обитателей, отсутствие женщин. Их ссылают на несколько сотен миллионов лет в другой период.

Возможно, именно поэтому Нед Альтман пытается слепить женщину из грязи и гнилого мяса моллюсков.

Дон Латимер медитирует в поисках портала для побега.

А ближайший друг Барретта, который провел в лагере всего восемь лет, Брюс Вальдосто, впадает в полный психоз.

Позже спокойствие станции нарушает прибытие Лью Ханна — слишком молодого и «идеологически подозрительного» заключенного, который, как выясняется, не владеет даже базовыми представлениями об идеологических течениях. Сначала Барретт и его окружение подозревают, что Ханн — шпион, и в итоге оказывается, что так и есть.

Пойманный с поличным Ханн рассказывает о новой революции, произошедшей несколько лет назад. О падении режима синдикалистов и, главное, об ошибках в уравнениях Хауксбилля, с которым Барретт был знаком.

Теперь доработанная темпоральная теория позволяет перемещаться во времени в обоих направлениях. Это прекрасно, поскольку «наверху» принято решение о возвращении заключенных и их реабилитации.

Всех. Кроме Барретта, который уже не надеется снова увидеть Джанет. Да и особых дел в XXI веке у него нет.

Эта, казалось бы, достаточно простая книга — о ВЫБОРЕ, который главный герой делает ДВАЖДЫ. И оба раза — в пользу идеи, в пользу человека.

В первый раз — в 16 лет, когда решает присоединиться к революционной группе.

Во второй, уже в старости, — когда решает остаться на станции.

Мотивы его выбора различны, но знаменатель общий — жертвенность. Одна из самых почитаемых опций в человеческом этосе.

***

Приложение

Один из вопросов, возникающих на протяжении всего произведения, — взгляды самого Барретта. Они эволюционны в том смысле, что лишены догматизма и закоснелости.

Эволюционируют от юношеского равнодушия к активному радикализму, а затем — к полной политической апатии и гуманистическому лидерству.

Его юность прагматична и наполнена политическим равнодушием. В 16 лет он интересуется девушками и пивом и не видит в этом никакой этической проблемы.

Позже он присоединяется к группе, политические идеалы которой довольно эклектичны, но, что самое главное, — антиавторитарны.

Барретт взрослеет и становится координатором. Он системно готовится к революции, но не принимает призывов к террору и политическим убийствам.

Затем он ловит себя на том, что подпольная деятельность становится привычкой, тогда как реальные пути к переменам остаются такими же недостижимыми. Он замечает у себя профдеформацию и утрату интереса к конечной цели — революции.

В ссылке он вообще отходит от политики и сосредотачивается на выживании сообщества политзаключенных.

Он снова возвращается к прагматизму времен своей юности, но уже под другим лозунгом. Теперь им движет несвойственный той юности альтруизм. Именно он заставляет Барретта трудиться на благо лагеря, нянчиться со своими более слабыми товарищами и в конце концов — остаться на станции.

Что касается его идеологических взглядов, я бы рискнул поместить их в некий лево-либертарианский, антиавторитарный континуум.

В тексте он несколько раз использует термины, указывающие как минимум на его идеологическую образованность.

В частности, когда Барретт пытается вести политическую дискуссию с новичком Лью Ханном, он понимает, что за десятилетия, проведенные в лагере, его знание теории значительно ослабло.

«За годы пребывания в лагере мой марксизм основательно заржавел», — думает он.

Впрочем, это не означает, что он коммунист. Прежде всего Барретт использует «марксизм» как профессиональный маркер, чтобы понять, к какой именно группе принадлежит Лью Ханн.

«А экономическая ориентация? Чисто марксистская или одна из разновидностей марксизма?» — спрашивает он.

Именно потому, что Ханн путался в ответах и не мог отличить Кейнса от Рикардо, Барретт окончательно убедился: перед ним не настоящий революционер-экономист.

Кроме того, он использует слово «большевизм», хотя, кажется, скорее как фигуру речи.

«Я разуверился в том, что мы когда-нибудь сможем свергнуть правительство, и понял, что просто плыл по течению… тратя свою жизнь на воплощение бесплодной большевистской мечты, сохраняя при этом бодрое выражение лица, чтобы не отпугнуть от движения молодежь», — думает он во время ареста.

В этом контексте «большевистская мечта» для него — устаревший, нереалистичный идеал XX века, который он пытался привить людям в XXI столетии.

Таким образом, Барретт не является «левым» в классическом коммунистическом понимании, поскольку его группа отрицала государственный контроль. Скорее всего, он анархист-революционер.

Отсюда его вера в свободу, за которую он боролся.

И солидарность, которую он практиковал после заключения.