Зумеры и возвращение «метала» в 2020-х: что случилось с первым «цифровым поколением»?

От дефицита к алгоритму

Конец 90-х — начало 2000-х это время, когда музыка была частью идентичности. Тогда почти всех делили на «гопников» и «неформалов». У последних было в Киеве 2 рефугиума — места, где было безопасно и комфортно. Это музыкальный магазин «Домино» за Пассажем и «MoonCore» на Воровского.

Посещение обоих напоминало религиозный акт как по форме, так и по ощущениям. Причаститься там можно было дарами «тяжёлого металла» — кассетками, которые стоили в диапазоне 1,5–2 гривни. Для сравнения, пачка сигарет была в диапазоне 0,5–1 грн, а в целом студент среднего достатка мог оперировать суммой 15–20 грн в неделю.

«Домино» было невероятно пафосным и по-своему барочным «местом силы», дорогущим и скорее витринным, чем прикладным. Зато из «Мункора» я редко выходил без кассетки Exploited, Otyg, Kreator и тому подобных.

Стоит заметить, что тогда большим, чем дефицит музыки, был дефицит информации. Ведь одно дело спросить у продавца и купить что-то согласно его рекомендации, а другое — понимать, кого ты купил.

Это сейчас одно касание ИИ наделяет меломана информацией, на поиски которой когда-то уходили месяцы. Интернет только появлялся, был очень медленным, дорогим и малосодержательным. А музыка, несмотря на всё, имела тот самый протестный вайб, который, как мне казалось, закончился на молодости моего поколения.

И, возможно, главная ирония состоит в том, что поколение, которому уже не надо месяцами искать ни музыку, ни информацию о ней, внезапно снова находит в старом метале тот протестный заряд, который нам казался навсегда привязанным к нашей молодости?

Новое поколение старого метала

Впрочем, буквально за 20 лет, в начале 2020-х в области «тяжёлой музыки» происходит нечто парадоксальное. А именно — поколение, которое выросло со смартфоном в руке, стримингами, TikTok и практически неограниченным доступом к музыке разных эпох, начало открывать жанры, сформированные задолго до его рождения. Речь не только о ренессансе попсоватого ню-метала, но и о классическом heavy, speed, power, thrash, death, black metal.

Одним из признаков возрождения интереса к экстремальной музыке является появление молодых групп, которые сознательно обращаются к звуку и образности 1980–90-х. А на концертах появляется публика, которая не застала ни расцвета Iron Maiden, ни первой волны норвежского блэка, ни золотого периода американского дэт-метала.

Впрочем, назвать это простым «возвращением метала» было бы банальным преувеличением. Причина этого в том, что метал не вытесняет поп или рэп и не возвращается к прежнему положению в массовой культуре. Социологически корректнее говорить о «ренессансе металлической субкультуры» и её «генерационном обновлении».

В пределах этих двух явлений старые жанры получают новых слушателей и музыкантов, а цифровое поколение перестраивает способ их потребления. В частности, ослабляет жанровые границы, меняет правила субкультурной принадлежности и одновременно возвращает ценность живому концерту, физическим носителям, аналоговому звуку, ручной графике и локальной сцене.

Именно этот парадокс — цифровое поколение, очарованное аналоговым прошлым — и является центральной темой текста.

Парадокс металлического ренессанса 2020-х состоит не столько в возвращении старой музыки, сколько в появлении нового поколения, которое находит её через цифровые алгоритмы, но ценит в ней именно то, чего не хватает цифровому миру: материальность, живое сообщество, несовершенный звук и ощущение субкультурной отдельности.

Музыка без дефицита и границ

Поколением Z обычно называют людей, родившихся приблизительно со второй половины 1990-х до начала 2010-х. Эти границы очень условны, но для серьёзного разговора о музыке важнее другое. А именно — в отличие от тех, кто охотился за кассетами в Киеве конца 90-х, это поколение не застало технологической революции. Для него сети и стриминги — это органическая среда существования.

Именно этот момент радикально меняет точку входа в среду. В моём поколении в 90% случаев подросток узнавал о группе от сверстников. Иногда из программы «Хит-рик». Одна из 5 еженедельных песен была в жанре «рок+».

Но, несмотря на это, имели место география, деньги и локальная субкультура. Если вы жили в райцентре, имели ограниченный финансовый ресурс и негативное отношение к вашим вкусам у сверстников — само потребление культурного продукта становилось малодоступным и часто рискованным. Ты охотился за музыкой, а коротко стриженые пацаны в «адиках» и кепках «North» — за тобой.

Сегодняшний подросток может за один вечер перейти от Black Sabbath к Judas Priest, Venom, Bathory, Mayhem, Morbid Angel, Blind Guardian и современному андеграунду. Благодаря современным технологиям музыкальная история давно нелинейна. И главное — безопасна. По сути, как и в ситуации с довольно дефицитными когда-то книгами, потребление культурного продукта безгранично, безопасно и инклюзивно. Такие его маркеры, как локальность, опасность и эксклюзивность — в прошлом.

Возможно, поэтому британский отчёт BPI описывал современных молодых слушателей как «всеядных». С одной стороны, жанровая верность не исчезла. С другой — выбор трека зависит от настроения и эмоций. А с третьей — старые записи не надо искать, они давно оцифрованы и в доступе.

Этот момент глубже, чем кажется на первый взгляд. Пример: для «трэшера» или «панка» моего поколения между Black Sabbath 1970 года, Painkiller Judas Priest 1990-го и De Mysteriis Dom Sathanas Mayhem 1994-го лежат десятилетия личной истории.

Для современного шестнадцатилетнего слушателя расстояние между ними практически отсутствует. Таким образом, возникает довольно интересный эффект «сжатия музыкального времени». В его плоскости старое — не возрастной признак, а аналоговый звук — просто другая эстетика.

Поэтому главное отличие зумера от «металлиста» 1990-х состоит не просто в более лёгком доступе к музыке: цифровая среда сжала музыкальное время настолько, что Black Sabbath, Mayhem и современный андеграунд оказались в одном культурном настоящем, где «старое» означает уже не возраст, а лишь одну из доступных эстетик.

Назад в прошлое, но без ностальгии

Если под ренессансом понимать возвращение «метала» на вершину массовой культуры — пожалуй, нет. Очевидно, что поп, рэп и другие современные жанры имеют значительно большую аудиторию.

Но если смотреть на «метал» как на экосистему — картина другая.

Во-первых, ветераны вроде Metallica, Iron Maiden и Judas Priest продолжают собирать стадионы.

Во-вторых, более новые группы наступают им на пятки и тоже стремятся к большим аренам.

Но самые интересные изменения происходят именно в андеграунде. Там, где формируется NWOTHM — New Wave of Traditional Heavy Metal. Его кардинальное отличие от предыдущей модели развития жанра в том, что новое поколение не ищет себя через отрицание старого. Речь скорее о реставрации и переосмыслении музыкального опыта отцов. Того, что воспринимается не как музейный экспонат, а как материал для нового цикла.

Ренессанс «метала» происходит не как возвращение жанра на вершину массовой культуры, а как запуск нового цикла внутри самой сцены, где прошлое перестаёт быть музейным экспонатом и снова становится материалом для создания современной музыки.

От памяти к живой сцене

Безусловно, формула «зумеры вернули метал» слишком проста. Хотя бы потому, что ренессанс отдельных направлений случился раньше. Те же NWOTHM и old-school death metal revival формировались ещё до 2020-х. В это же время старшие музыканты, коллекционеры, лейблы, фестивали и локальные сцены десятилетиями поддерживали жанры.

Почти революционная роль Gen Z в этом процессе иная — оно обеспечивает генерационное продолжение культуры. Той, что могла превратиться в сцену собственной памяти.

Именно поэтому, если на Iron Maiden приходят только люди, которые слушали группу в 1985 году — это ностальгия.

А когда человек, родившийся в 21 веке, приходит на концерт, а потом создаёт собственную death metal группу — это уже культурное воспроизводство.

Есть версия, что передача начинается в семье. Что первичным толчком, который зарождает интерес к «металлической классике», являются родители. А уже потом подходят цифровые платформы и предлагают товар на любое ухо.

Речь прежде всего о том, что прежние маршруты сокращаются и сегодня для участия в субкультуре надо иметь только интернет. Вместе с тем исчезает то, что так привлекало когда-то — эксклюзивность. Эта важная, а местами и магистральная часть возле музыкальной идентичности. В этом есть как плюсы, так и минусы. С одной стороны, отсутствие эксклюзивности снижает порог входа в тему и явление. С другой — ослабляется так называемая «субкультурная дисциплина». Для того, чтобы кем-то назваться, не обязательно им быть. Можно просто слушать музыку.

Революционность Gen Z состоит не в том, что оно вернуло метал, а в том, что не дало ему превратиться в субкультуру собственной памяти. Снижая порог входа и разрушая прежнюю эксклюзивность, новое поколение одновременно обеспечило ей самое важное условие выживания — способность воспроизводить себя за пределами поколения своих основателей.

Поколение, которое подхватило «метал»

Одной причины явления, о котором мы говорим, нет. Есть набор предположений, каждое из которых имеет право на жизнь.

1. Стриминг разрушил дефицит. Сейчас для того, чтобы погрузиться в любое культурное явление, не надо ходить на тусовки. Достаточно телеграма, Реддита или GPT. Единственной проблемой культурных образцов является их маркетинг. Его трудно развивать в условиях чрезвычайного профицита чего угодно. И «метала» тоже.
2. Поколенческая дистанция. В первую очередь это касается архетипов «металлической сцены» 1980–1990-х, всех этих высоких вокалов, фэнтезийных обложек и тому подобного.
3. Реакция на цифровую стерильность. В японской культуре есть понятие «ваби-саби» — способность видеть красоту в несовершенном. В первую очередь это касается технологических недостатков, отсутствия «ламповости»: lo-fi, аналогового шума, примитивной обложки и т. д. Чего-то, что позволяет хотя бы на секунду сосредоточиться на второстепенном и прервать поток потребления.
4. Эмоциональная функция тяжёлой музыки. Агрессивный звук — это не только маркер гнева, тревоги и фрустрации. Часто это ещё и трамплин в бассейн разрядки и катарсиса.
5. Потребность в реальном сообществе. Концерты и фестивали дают такой дефицитный сегодня опыт физического присутствия.
6. Эскапизм. Кроме прочего, тяжёлая музыка — это ещё и пусть временный, но побег от реальности в мир мифологии, средневековья и тому подобных домодерных архетипов. Вероятно, целый альбом может стать якорем в море фрагментарного потребления рилсов и тиктоков.

Новый интерес к «металу» можно рассматривать как парадоксальный ответ цифрового поколения на собственную среду: неограниченный доступ привёл его к музыке прошлого, а среди бесконечного потока контента особенно привлекательными оказались именно её несовершенство, радикальность, целостность и способность создавать реальный опыт.

От сорокаминутного альбома до физического присутствия в концертной толпе.

TikTok и ко: новые промоутеры старой субкультуры

Несмотря на тысячи видео со старыми, хорошо знакомыми моему поколению группами, роль TikTok преувеличена. Да, Тик-Ток — это дом с тысячами, миллионами дверей. Но его чрезвычайно короткий формат указывает на отсутствие сцены за ними. Тик-Ток — это концептуальная фрагментарность. Искать сцену надо в другом месте.

Социальные сети создали нового посредника — metal influencer. Гитаристы, вокалисты, коллекционеры и фанаты могут знакомить большую аудиторию с тяжёлой музыкой без традиционной музыкальной прессы. Но в этой чрезвычайно разветвлённой экосистеме TikTok лишь её часть.

Когда-то для того, чтобы послушать музыку, надо было взять или приобрести кассету. Сегодня роль друга, тусовки, журнала и даже сайта играют алгоритмы. Они «советуют», что слушать дальше. Предусмотрительно и ненавязчиво подводят за руку и предлагают ознакомиться с товаром здесь и сейчас. По цене, о которой можно было только мечтать — за толику вашего внимания.

Конечно, алгоритмы могут унифицировать культуру, а могут подвести к «кроличьей норе» ниши.

Итак, можно утверждать, что TikTok не создал «металлический ренессанс».

Его функция в возрождении интереса к жанру скромнее и одновременно недооценена. Он сократил путь между случайным, алгоритмическим контактом с тяжёлой музыкой и вхождением в плоскость, вопрос, саму сцену.

TikTok не создал «металлический ренессанс» и не заменил саму сцену — он лишь радикально сократил дорогу к ней, превратив путь от случайно услышанного рифа до погружения в жанр. Из многолетнего поиска в несколько алгоритмических переходов.

Ультраправые, антифашисты и новое поколение «метала»

Несмотря на стереотипные представления, единой «идеологии метала», например такой, как «сатанизм», не существует. Разные виды «метала» имеют разные истории, а внутри каждого жанра сосуществуют противоположные политические позиции. И это при том, что значительная часть сцены остаётся принципиально аполитичной. В то же время есть признаки того, что в 2020-х политические конфликты внутри «метала» стали заметнее.

Дело в том, что традиционно «метал» культивировал так называемую «трансгрессию» — нарушение табу, запрещённые символы, темы насилия, смерти и войны. Соответственно, одним из наиболее проблемных следствий трансгрессии стало появление NSBM — National Socialist Black Metal, где неонацистская и расистская идеология была не декорацией, а содержанием. Впрочем, из этого не следует, что black metal является ультраправым. Наоборот, в 2010–2020-х параллельно с неонацистскими развивались антифашистские, анархистские, феминистские и другие левые сегменты экстремального метала.

Поэтому, как и раньше, современную сцену правильнее назвать поляризованной. Хотя (и это важно) — возрождение старой музыкальной формы не означает автоматического возвращения всех социальных норм той эпохи.

Реально же политическое измерение нового интереса молодёжи к металу остаётся почти неисследованным. В частности, нет репрезентативных данных, которые позволяли бы определить, тяготеют ли зумеры-металлисты больше к правой или левой части политического спектра.

В то же время они входят в сцену, где политический конфликт уже существует. На одном её полюсе — сформированная ещё в 1990-х традиция National Socialist Black Metal и связанные с ней транснациональные ультраправые сети; на другом — Red and Anarchist Black Metal, антифашистские, антирасистские и queer-среды.

Поэтому возвращение метала среди молодого поколения потенциально означает не только возрождение музыкального жанра, но и новый этап борьбы за политическое значение метал-субкультуры.

Зумеры входят не в политически стерильную субкультуру, а в давно поляризованное поле. Однако, воспроизводя звук прошлого, они вовсе не обязаны наследовать его политику — и именно борьба за то, что из старого метала будет сохранено, а что отброшено, может стать одним из главных конфликтов нового поколения сцены.

Быть «металлистом», не сдавая экзамена

Классическая субкультура часто строилась на гейткипинге. Его суть в том, что адепт должен был доказать, что он «настоящий». Для этого надо было знать и слушать «правильные» группы, отличать андеграунд от коммерции, «тру» от позёров.

Для жанров, которые априори противопоставляли себя популярной культуре, это всегда было важно. Но сегодня эта модель переживает не лучшие времена. Причина в музыкальной «всеядности», которая, словно кислота, разъедает старый принцип субкультурной чистоты.

Нет, это не значит, что субкультурная идентичность исчезает. Пока есть внешние атрибуты в виде волос, пирсинга, футболок и т. д. — это невозможно и не нужно. Просто сегодня все эти символы становятся всё более универсальными и всё реже требуют полного подчинения одной субкультуре. Зумеры разделяют эстетику и дисциплину сцены. Первую охотно принимают, вторую — значительно меньше.

Вероятно, нечто похожее происходит и с политикой. В сцене традиционно присутствуют 3 магистральных направления: правое, левое и аполитичное. Но в ситуации с вовлечённостью в них зумеров речь скорее об изменении правил социального взаимодействия, чем о победе какой-то из идеологий.

Часть молодых слушателей переносит в «метал» внимание к инклюзивности, расизму, сексизму и безопасному пространству, но было бы ошибкой автоматически объявлять Gen Z «металлистов» левыми. Black metal сохраняет ультраправый сегмент, существуют аполитичные сцены, а traditional metal часто вращается вокруг музыки, фэнтези и исторической образности без чёткой политической программы.

Главное изменение состоит не в том, что Gen Z делает метал «левее» или менее субкультурным, а в том, что оно отделяет право принадлежать к сцене от обязанности принимать весь её культурный, поведенческий и политический пакет. Эстетика остаётся, тогда как дисциплина постепенно теряет власть.

Как старый метал стал музыкой молодых

Для лучшего понимания связи между поколением детей и возрождением интереса к музыке их родителей я подобрал несколько рецензий.

В них тема разворачивается хронологически: от первых наблюдений за вхождением Gen Z в старую субкультуру до уже сформированной молодёжной death-metal сцены.

Итак,

1. Тобиас Гольст, «Будущее принадлежит молодым», Devilution (1, 2, 3), 27 марта 2021 года. Гольст разговаривает с «металлистами» 14–22 лет и показывает, что для них история метала доступна здесь и сейчас в полном объёме. Вкусы респондентов охватывают Deep Purple, Judas Priest, Iron Maiden, Metallica, Pantera, Mayhem, Slipknot и современный экстремальный метал. Один из подростков пришёл к старому Judas Priest через более современную музыку, а потом прослушал всю дискографию. Метал сохраняет психологическую функцию — даёт язык для агрессии, тревоги и отграничения от мейнстрима. Но молодые слушатели свободнее переходят между жанрами и меньше зависят от субкультурной «чистоты».
2. Декай Аверетт, «Зумеры-металлисты создают более инклюзивную субкультуру», The Arrowhead, 25 апреля 2022 года. Аверетт описывает изменение механизма вхождения в метал: вместо журналов, старших друзей и локальной сцены всё более важными становятся интернет, телевидение и соцсети. Вместе с музыкой возвращаются тёмная одежда, футболки групп и пирсинг, но молодые «металлисты» менее склонны к гейткипингу и делению на «тру» и «позёров». Один из старших собеседников вспоминает, что когда-то гордился знанием малоизвестных групп и презирал популярную музыку. Более молодые респонденты ставят под сомнение само право определять, кто может называться «металлистом».
3. Майкл Пементел, «Шесть лучших новых дэт-метал групп 2020-х», Loudwire, 28 апреля 2025 года. Пементел описывает ревитализацию death metal и то, что параллельно развиваются смесь дэта с хардкором и панком и old-school revival с более грубым звучанием. Tribal Gaze, Undeath, 200 Stab Wounds, Frozen Soul, Molder и другие работают с наследием Entombed, Immolation, Morbid Angel, Bolt Thrower, Obituary и Autopsy, но не просто копируют его. Для темы поколений главное то, что новая волна групп приводит в death-metal сцену более молодую аудиторию.
4. Пенфолд, «Новая волна: почему традиционный хеви-метал переживает большое возвращение», Loaded Radio, 20 октября 2025 года. Центральным явлением здесь является NWOTHM: Eternal Champion, Haunt, Night Demon, Visigoth, Skull Fist, Smoulder и другие возвращают рифы, высокий вокал, фэнтезийные обложки и эпическую образность 1980-х. Пенфолд объясняет ренессанс сочетанием ностальгии, фестивальной культуры и цифровой доступности. Spotify, Bandcamp и YouTube позволяют молодому слушателю открыть рядом Iron Maiden и маленькую современную андеграундную группу, а возвращение традиционного хеви предстаёт как поиск аутентичности, живого исполнения и музыкального мастерства.
5. Мерви Вуорела, «Как дэт-метал стал жанром №1 в молодёжной метал-культуре», GramexPress, 2026 год. Материал описывает третью волну финского death metal, которую создают музыканты 15–22 лет. Cryptic Hatred, Azatoth, Malformed, Whisper и другие ориентируются на Morbid Angel, Deicide и Cannibal Corpse, хотя родились значительно позже первого расцвета жанра. Молодые музыканты связывают усиление интереса к более жёсткой музыке с пандемией, изоляцией, страхом и агрессией. В то же время они создают DIY-студии, концерты и фестивали, ценят физические носители и соединяют old-school эстетику с safe space и антифашистскими принципами. Это уже не просто слушание старых пластинок, а воспроизводство социальной инфраструктуры сцены.

Вместе эти пять текстов фиксируют важный переход: если в начале 2020-х Gen Z ещё предстаёт преимущественно как новый слушатель огромного металлического архива, то через несколько лет оно уже создаёт собственные группы, концерты, фестивали и DIY-инфраструктуру — то есть переходит от потребления музыки родителей к полноценному воспроизводству сцены на собственных условиях.

Не возвращение, а пересборка

Главная проблема термина «возвращение» в том, что «метал» никуда не исчезал. Да, после потери прежнего места в массовой культуре он распался на десятки сцен, фестивалей, лейблов, локальных сообществ и микрожанров.

Но в 2020-х стала заметной смена поколений. Люди, для которых Metallica, Iron Maiden, Morbid Angel или Mayhem — не воспоминания о молодости, а исторические записи, входят в сцену как слушатели и музыканты.

Когда пятидесятилетний человек покупает переиздание альбома 1986 года, его ностальгия похожа на фонтан. Когда кассету old-school death metal покупает семнадцатилетний слушатель — причина в другом. Для него это не собственное прошлое, а альтернативная современность. Цифровая культура сделала музыкальную историю доступной и одновременно ослабила её привязку к поколениям. Именно поэтому грязный звук становится эстетическим выбором, кассета — ценным предметом, а прослушивание альбома от начала до конца — альтернативой бесконечному алгоритмическому потоку.

Итак, можно утверждать, что Gen Z не реставрирует старую субкультуру. По крайней мере, не полностью. Оно может воспроизводить звук 1990-х и отбрасывать гейткипинг 1990-х; носить старые футболки, но не принимать политические взгляды музыкантов; восхищаться радикальной эстетикой и одновременно требовать других правил поведения на концертах. Поэтому происходит не реставрация, а пересборка традиции.

Поэтому сейчас, в конце текста, я понимаю, что вопросы «почему зумеры вернулись к металу?» и «вернули ли зумеры метал?» сформулированы не совсем корректно.

Они никуда не возвращались, потому что он никуда не исчезал. Они получили огромный архив без системы координат, в которой он когда-то существовал. Для них 1970-е, 1980-е, 1990-е и 2020-е лежат на одном экране.

Поэтому Gen Z не реставрирует старую метал-субкультуру, а пересобирает её под себя — воспроизводит звук, образы и материальность прошлого, одновременно отбрасывая часть его иерархий, политических установок и правил субкультурной «чистоты».

А TikTok, YouTube, Spotify и другие цифровые платформы стали главными посредниками этого процесса. Они не вернули метал из небытия, а открыли новому поколению его огромный архив. И тем самым дали старой субкультуре не вторую жизнь, а новую молодость.