Чего Россия хочет сейчас и чего будет хотеть от Запада в будущем?

Чего Россия хочет сейчас и чего будет хотеть от Запада в будущем?

Об этом пишет  Павел Лузин в статье Игра в «единственного европейца» на intersectionproject.eu.

В конфронтации России с Западом так до конца неясными остаются ее мотивы. С одной стороны, все известно: Москва хочет признания аннексии Крыма и снятия санкций, требует рассматривать постсоветское пространство в качестве зоны своих особых интересов и считаться с ее позицией по европейской безопасности. Также России нужны гарантии неприкосновенности ее правящего класса и контролируемых этим классом активов. С другой стороны, доверие к Москве подорвано на годы, и ее это, кажется, вполне устраивает. И если предположить, что завтра Запад исполнит все российские желания, нет никакой уверенности, что Россия начнет демилитаризацию и откажется от военной агрессии как метода утверждения своего влияния и сохранения политического режима внутри страны.

Запад как великая мечта российской элиты

На протяжении всей постсоветской истории российская элита стремилась стать органичной и доверенной частью западного, в первую очередь европейского, политического и экономического истеблишмента. В этом поначалу виделся и залог успешного развития страны.

Следуя поставленной цели, элита России скупала на Западе недвижимость, предметы роскоши, выводила капиталы, обучала своих детей в лучших университетах. Параллельно она старательно играла роль «единственного в России европейца», что позволяло ей быть брокером между глобальным миром и российскими гражданами и оправдывать любые внутренние политические эксцессы и особенности управления экономикой. Однако всего этого оказалось недостаточно.

Претензии к Западу по этому поводу были заявлены Владимиром Путиным еще в феврале 2007 года в Мюнхене. Тогда он сетовал на то, что российский бизнес не представлен в ключевых отраслях западной экономики, несмотря на многомиллиардный поток российских денег. И главный посыл его речи — Россия настаивает на равном с ведущими западными странами участии в управлении мировыми делами. Этот же тезис был развит в 2014 году уже в нынешней политической реальности: Россия, несмотря ни на что, заинтересована в новой взаимозависимости с Западом. А взаимозависимость как раз предполагает, что российская элита станет его частью.

По логике Кремля этой светлой перспективе мешают лишь недальновидность самих европейцев и американцев, их некие «двойные стандарты». В конце концов, существует же территориальный спор между Британией, которой в европейских и международных делах прощается многое, и Испанией, которая из-за экономических неурядиц еще недавно была частью группы европейских стран, обидно называвшейся PIGS.

Эти притязания правящего класса опираются еще и на специфику российской политэкономической модели. Несмотря на то, что ВВП России составляет 1,8% от мирового ($1326 млрд в 2015 г.) и она вылетела из первой десятки крупнейших экономик мира, в руках Кремля сосредоточены огромные ресурсы. В их число входит не только федеральный бюджет (20% ВВП), в распоряжении которым ему не надо учитывать мнение налогоплательщиков и парламента, но и государственные компании и крупный бизнес, готовые по звонку финансировать любые проекты. К этому стоит добавить и все еще солидный дипломатический ресурс, обеспеченный постоянным местом в Совбезе ООН, отсутствием брезгливости в выборе партнеров и методов в достижении своих целей, низкой ценой жизни российского солдата.

Проблема в том, что в такой системе правящая группа может идти лишь по пути подавления индивидуальной свободы и частной инициативы, которые иначе приведут к сокращению ресурсов в ее руках и поставят под вопрос ее политическое и экономическое выживание. И здесь попытки интеграции в западный истеблишмент и модернизация ключевых промышленных отраслей и армии за счет сотрудничества с западными компаниями являются для российского политического класса жизненной необходимостью.

Именно поэтому Кремль так болезненно реагирует на санкции и готов и дальше повышать ставки в торге с Западом. И тактические уступки европейцев и американцев лишь укрепляют уверенность российской элиты в том, что в перспективе возможен удобный для нее порядок, где никто не ставит под сомнение ни ее саму, ни способ ее существования. И пока российская политэкономическая система функционирует в своем нынешнем виде, ее руководители вне зависимости от конкретных имен будут к такому порядку стремиться.

Запад для российского общества

Значительная часть российского общества плохо относится к Западу (особенно к США). Эти настроения были заметны еще в 1990-х годах, когда реформы не привели к заметному улучшению жизни граждан, не позволили повысить их самооценку и обеспечить самоуважение. Они стали нарастать со второй половины 2000-х годов и с 2014 года достигли пика. Одновременно в российском обществе все постсоветские годы сохранялась описанная Львом Гудковым «негативная идентичность» (1, 2), которая питает антизападные настроения и работает на авторитаризм. Получается, антизападные настроения в России — это наиболее простой путь для коллективной сублимации гражданами своей неудовлетворенности жизнью.

Вывести сложившееся большинство российских граждан из этого состояния могут только экономический рост и появление внятной социальной перспективы как минимум у молодежи и людей среднего возраста. В свою очередь, это станет достижимым только при создании понятных и прозрачных политических и экономических институтов. Пока же мы имеем дело с замкнутым кругом — неудовлетворенность питает деспотию, а деспотия стимулирует неудовлетворенность.

И хотя антизападничество этой группы весьма разнообразно — от простого согласия с оккупацией Крыма до погромов на европейских стадионах и готовности «провести отпуск» на очередной войне, — его главная цель заключается в попытке обрести именно отсутствующее самоуважение. Для этих людей ясно, что Россия отстает от Запада, и именно от Запада они требуют признания за собой достоинства, которого их лишают российские политические и экономические институты.

Другая, меньшая часть российского общества — это граждане, которые выступают за демократию и критически относятся к существующему в стране режиму. Они воспринимают Запад как образец того, к чему Россия должна стремиться. Проще говоря, если российская элита стремится к вестернизации самой себя, то активная часть общества выступает за вестернизацию страны в целом.

Ориентированные на Запад российские граждане рассчитывают на то, что Европа и США окажут посильную помощь в проведении модернизации страны. И речь не только об инвесторах, но и о различных гуманитарных программах, об усилении внешнего давления на действующую российскую власть. Наиболее четко эти ожидания сформулировал Михаил Ходорковский, заявив, что Запад должен разработать аналог «плана Маршалла» для постпутинской России.

Эти ожидания закономерны, учитывая, что российская постсоветская (посттоталитарная) трансформация сорвалась. Однако проблем у такого подхода две:

  1. Он уязвим перед большинством, настроенным против Запада, и, соответственно, провоцирует союз с авторитарным правящим классом, который как раз хочет стать частью Запада ценой отсталости остальной страны;
  2. Он формирует в отношении Европы и США чрезмерные надежды.

Да, ориентированные на свободу граждане пока проигрывают антизападному большинству в публичном пространстве, но даже в случае своего успеха они рискуют сильно разочароваться, когда Запад не оправдает их завышенных ожиданий. И это разочарование тоже будет работать на сохранение авторитаризма.

Заключение

Российская авторитарная (деспотическая) система, несмотря на свою архаичность и нынешнюю турбулентность, сохраняет шансы на выживание и адаптацию в современном мире. Более того, она сохраняет привлекательность, поскольку сулит фантастические возможности как тем, кто находится на ее вершине сегодня, так и тем, кто сможет подняться туда завтра.

Конечно, есть шансы, что после ухода Путина российская политическая элита пойдет на смягчение или снятие нынешней конфронтации с Западом, а массовые антизападные настроения спадут, когда (и если) перед гражданами откроются возможности для экономической и политической самореализации. Однако эти шансы не обязательно означают изменения сути российской системы. Скорее наоборот, такое внешнеполитическое и внутриполитическое смягчение будет самым простым способом для российской деспотии сохранить себя, а для ее элиты — собрать силы для еще одной попытки интеграции в западный истеблишмент.

Действительный отказ России от деспотической модели — это историческая задача со многими неизвестными. Важными индикаторами здесь будут характер и качество институциональных изменений. А любые авансы Кремлю со стороны Запада лишь растянут этот и без того долгий процесс.



загрузка...

Читайте також

Коментарі