Российская гибридная война сквозь мутное стекло

Российская гибридная война сквозь мутное стекло

Фраза «российская гибридная война» уже давно вошла в официальный дискурс НАТО и Запада для описания военной стратегии, операций и тактики Москвы, используемой с момента аннексии Крыма в 2014 году. К сожалению, это не та вещь, которую можно потрогать, и мы видим российские операции через очень темное, замутненное и этноцентрическое стекло. И хотя в России не существует доктрины гибридной войны, феномен, включающий в себя это понятие, на самом деле отражает российскую стратегию национальной безопасности или государственную стратегию. Поэтому «гибридная война» по факту не является российской военной стратегией. Скорее, это стратегия национальной безопасности российского государства в целом.

Другими словами, мысль, что Россия не практикует то, что мы называем гибридной войной, и не имеет гибридной военной доктрины, фундаментально противоречит реальности. На самом деле у Вооруженных сил доктрины нет, они в основном готовятся для ведения боевых действия в рамках конвенциональной войны. Но у России есть Стратегия национальной безопасности, которая совпадает с сутью гибридной войны и фактически приводит ее в жизнь – хотя в ней и не используется сам термин. То, что мы привыкли называть российской гибридной войной, на самом деле не является военной стратегией. Используя западный термин, правильнее будет рассматривать ее как полномасштабную государственную стратегию, которая включает в себя и вооруженные силы в качестве одного из основных компонентов государственной общей стратегии национальной безопасности России. Но как и в межвоенный период, основными проводниками этой стратегии являются президент или генеральный секретарь, а также спецслужбы, в том числе и военная разведка (ГРУ).

Есть множество доказательств существования общей российской стратегии национальной безопасности, которая включает в себя постоянное использование и сочетание военных и невоенных инструментов власти с целью оказания влияния и даже свержения неугодных правительств. Но исследование российских военных документов – в том числе и современных – указывает на то, что у ВС России не только нет доктрины гибридной войны, но вообще сам термин рассматривается ими для обозначения той политики, которую США и НАТО проводят в отношении России и ее соседей. Так, в современной российской военной литературе, российские авторы «гибридной войной» называют стратегию США. Можно быть уверенным, что давняя политика, с помощью которой Россия обвиняет своих противников в том, что сама же и делает, никуда не исчезла и продолжает использоваться.

Не стоит отрицать, что то, что мы видим сегодня – это систематическое и постоянное наступление Москвы, которая использует всю мощь государства для того, чтобы достигать необходимых ей результатов – т.е. воздействовать на зарубежные правительства или даже свергать их. Методы этой наступательной операции – использование бизнеса (в основном в энергетическом секторе, но не только); подрывная деятельность и внедрение разведывательных служб; политический подкуп и финансирование дружественных или поддающихся подкупу политиков, партий и средств массовой информации; обширная информационная война, дезинформация и т.д.; активные меры; использование организованной преступности и систематические усилия использовать военное давление или даже прямую силу, чтобы запугать или подчинить себе противников.

Другими словами, на протяжении многих лет Путин в значительной степени обновляет, но коренным образом не модифицирует советский подход, сложившийся в межвоенный период, когда Москва финансировала иностранные коммунистические партии, а затем использовала их и свои собственные средства для создания масштабных медиасетей и разведывательных сетей, а также полувоенных и нерегулярных вооруженных сил. Позднее с их же помощью Москва открывала банки и предприятия, которые занимались ведением ее дел за границей.

Эти процессы по своей сути ближе к «политической войне» Джорджа Кеннана или к нынешней концепции неограниченной войны Китая. Учитывая, что регулярные переговоры представителей военных ведомств стали обычным явлением в российско-китайских военных отношениях, вполне вероятно, что китайское мышление оказывает некоторое влияние на общую стратегию национальной безопасности России.

Западная концепция гибридной войны разрабатывалась в ответ на действия неправительственных групп, таких как чеченцы или Хезболла, которые приобретали тяжелое оружие и использовали информационные технологии для борьбы с Израилем и Россией до тех пор, пока ситуация не заходила в тупик. Но эта же концепция не может быть применена к российским военным или к Крыму, где действовала только одна сторона и, таким образом, речь идет о внезапной атаке, а не военной операции или политической борьбе Украины за сохранение Крыма. Поэтому реальным аналогом крымского переворота является аншлюс Австрии нацистской Германией в 1938 году, сопряженный с быстрой демонстрацией силы после нескольких лет подрывной деятельности, проводимой для осуществления быстрого и ненасильственного захвата Австрии.

Изучая российскую военную подготовку, мы видим, что она пригодна для войн с применением обычного и ядерного оружия, но не для гибридной войны, если под таковой мы понимаем использование «зеленых человечков» в сочетании с традиционными и нетрадиционными силами. «Зеленых человечков» нельзя в полной мере назвать основными боевыми силами российской армии – они связаны с разведывательными службами, которые проводят подобные операции на постоянной основе, настолько же, насколько и с регулярными военными. Если под гибридной войной понимать сочетание традиционных и нетрадиционных сил, то и Вторую мировую войну можно считать гибридной, не говоря уже о войнах, уходящих корнями в библейские времена.

В то время как российские военные считают, что им самим угрожают проявления  гибридной войны, которую они приписывают Западу, правительство России как раз и ведет такую ​​войну. Эта война осуществляется с помощью контроля над бизнесом, а также через подконтрольные СМИ, «троллей», разведывательные силы, военизированные формирования, силы специального назначения и другие полувоенные формирования. Лишь немногие из них являются регулярными боевыми подразделениями.

Профессиональные войска, конечно, всегда присутствуют, как, например, в случае учений, проводимых для маскировки крымского переворота, но эти силы – лишь часть более широкой стратегии. Таким образом, мы видим российскую версию общей государственной стратегии, которая не сильно отличается от советской модели, хотя и не настолько всеобъемлюща. Начиная со стратегии национальной безопасности 2009 года и вплоть до доктрины национальной безопасности 2015 года, Путин систематически преследовал цель мобилизации всего государственного управления для задач, возникающих во время конфликта. И сегодня мы видим именно это, а не военную стратегию гибридной войны.

Западные правительства и военные оказались в ловушке отсутствия достоверных исследований по России и собственного деструктивного этноцентризма, который не позволяет правильно понять иностранные военные операции и документы, если они не прописаны в американских терминах. Поэтому сегодняшняя проблема и не была понята правильно. Запад не способен представить, что можно быть в состоянии постоянного конфликта, как это делает Россия.

Необходимы не только надежные традиционные сдерживающие средства, способные бороться с теми видами войны, для которых готовят российскую армию, но необходима и общая государственная стратегия, которая понимает, какую информационную войну практикует Россия, и не отметает полностью возможность использования элементов пропаганды и нами. Мы не можем просто игнорировать эту угрозу – как это делают слишком многие западные элиты – или судить о деятельности России исключительно с точки зрения собственного понимания. Таким образом, помимо реальных инвестиций в исследования России, нам необходимо заставить наши военно-политические элиты думать с точки зрения реальной стратегии, а не риторической. Последняя сегодня уже превратилась в своего рода утраченное искусство.

Наши вооруженные силы должны заново научиться ведению обычной войны – в противовес борьбе с повстанцами, которая без особого успеха применялась в Ираке и Афганистане, или военным операциям, проводимым без какой-либо последовательной стратегической цели, как в Сирии. НАТО следует не только подготовить достаточно сил, способных сражаться в рамках конвенциональной войны, но и предоставить им соответствующее вооружение и действенные оперативные концепции в рамках надежной стратегии сдерживания. Сегодня сдерживание в Европе исчезает, поскольку незначительной продолжает оставаться реакция на российские полеты над чужой территорией и нарушение территориальных вод российскими субмаринами. Такое бездействие побуждает Москву полагать, что она может озвучивать конвенциональные военные/ядерные угрозы и вести себя безнаказанно.

Очевидно, что у Запада нет ни стратегии для Сирии, ни приемлемой концепции ответа на российскую информационную войну за границей, ни плана, как реагировать на путинский контроль над российскими СМИ. Кроме того, западные правительства оказывают на Украину давление с тем, чтобы она соблюдала суицидальное соглашение Минск II, хотя Россия до сих пор не выполнила его положения и продолжает сосредоточивать на Украине войска, нарушая соглашение ежедневными нападениями на украинские позиции. Неспособность понять, что на самом деле делает Россия, и серьезно отнестись к общему российскому проекту национальной безопасности не только искажает западное восприятие, но и ослабляет наше понимание и решимость сделать то, что сделать необходимо, чтобы предотвратить продолжающееся обострение угроз, возникающих со стороны России. А пока Запад лишь тщетно ищет хоть какой-то способ успокоить Москву, не понимая, что ее аппетит растет во время еды.

источник: intersectionproject.eu



загрузка...

Читайте також

Коментарі