Треть россиян недовольны действиями Кремля в отношении Крыма и Донбасса, – директор «Левада-центра».

Как на начало 2016 года изменилась общественная мысль в России? Кто выиграет от изменения настроений в этой стране? Возможны ли протесты в России? На эти и другие вопросы Радио свобода ответил директор российского социологического «Левада-центра» Лев Гудков.

– Сейчас россияне хотят воевать?

– Нет. В апреле-мае 2014 года поддерживали прямую интервенцию российской армии на востоке Украины 74 процента – это была максимальная точка поддержки, эйфория, мобилизация, вызванная отчасти пропагандой. Сегодня эта цифра упала до 20-22 процентов. И тогда платить за Крым и за действия в Донбассе никто не собирался. Примерно 5 процентов готовы были на словах участвовать, не возражали, чтобы кто-то из семьи, сыновья, братья поехали туда. 12 процентов считали, что в определенной мере платить придется, а абсолютное большинство, 70 процентов, считала, что это их не коснется, пусть руководство отвечает за это, а мы здесь ни к чему – это очень характерная реакция. Количество недовольных действиями и политикой в Крыму выросла до 30 процентов.

– Крыма или Донбасса?

– И Крыма, и Донбасса – это воспринимается как нечто единое.

– То есть единственный конфликт с Украиной.

– Сейчас не то, что считают, что Россия несправедливо ведет себя, нарушает международные правила, вообще в отношении Украины ведет себя безобразно, а, скорее, действительно начинают испытывать экономические проблемы, последствия этого. Кризис, который является очень чувствительным в течение последнего года, заставляет людей вести себя осторожно по отношению к Украине.

– Скажите, какая-то часть общества осознает, что можно вернуться к предыдущему состоянию, вернуть Крым и в результате чего будут сняты санкции, экономическая ситуация улучшится в том числе и их? Какая доля населения?

– Крым точно не хотят возвращать, здесь никаких изменений нет, «Крым наш» – это закрепилось. 80-85 процентов – это стабильно и не меняется. Здесь целый комплекс антизападных настроений, антиукраинских, постимперский возбуждений и комплексы неполноценности, смесь такая, поэтому почти ничего не меняется. В целом, конечно, усиливается осознание, что платить придется, так или иначе.

– А кто будет платить? Получается: «я не буду платить, пусть они платят, а на самом деле ты платишь».

– Вот относительно этого понимания нет. Чуть больше оно есть, скорее, у образованных людей, но в принципе нет. Бедные провинции, где более агрессивные настроения, поддержка всей политики, там как раз полностью отсутствует причинно-следственная связь. Там самая большая поддержка всей этой политики России относительно Украины. В крупных городах и, условно, в Москве нарастает определенное недовольство и желание быстрее закончить это, свернуть, отдать Донбасс, прекратить это безобразие, наладить отношения с Западом.

С войной очень интересно. Люди все время играют с этой темой войны, примеряются. Во второй половине 2014 года и первой половине 2015 года, действительно, был заметен страх перед перерастанием конфликта в большую войну. На наших фокус-группах, где люди более свободно отвечают, чем в опросах, там просто говорили, что третья война уже идет, но только в холодном состоянии.

– То есть третья холодная мировая война.

– Смысл этого – не то, что люди верят в реальность этого, а они начинают переоценивать свои проблемы относительно состояния войны. В этом контексте массовое сознание говорит: если так, на войне, как на войне, надо терпеть. Вследствие этого раздражение ухудшения ситуации смягчается. Мобилизационный эффект сводится именно к сокращению потребностей или того, что мы описывали как снижение адаптации – терпеть надо, перетерпеть это. Это очень важный механизм.

– Вопрос о капитализме, он не просто госкапитализм, все-таки он такой коррупционный капитализм.

– Это люди понимают абсолютно точно, здесь нет никаких иллюзий. Режим воспринимается как довольно мафиозный, коррумпированный. Оценка российских политиков крайне негативная – бессовестные мошенники, коррупционеры, мафия и тому подобное, некомпетентные, заботятся только о себе.

– Как же их терпят?

– Не участвуют в этом. Живут от зарплаты до зарплаты, без будущего, без всего. Максимум того, к чему стремятся – это жить чуточку лучше. 55 процентов говорят, что они на собственной жизни ощущают рост кризиса и это ведет к сокращению потребностей, перехода на резервный способ существования, экономию. Это не предел экономии. На еде еще не очень, но отказываются от больших затрат от обновления бытовой техники и прочего.

Если посмотреть на настроения в стране в целом, то наиболее мрачные настроения именно в Москве, здесь сильнее и быстрее пришел кризис, обесценивание сбережений, поскольку здесь они и есть. Наименее – в провинции.

В некоторых отраслях сокращение занятости происходит гораздо быстрее, чем в среднем. Я думаю, локальные вспышки протестов будут. Другое дело, что они не объединятся в какое-то общее движение, потому что нет сил, нет организаций, которые могли бы координировать эти протесты.

Вообще, я думаю, что мы имеем дело с рецидивом тоталитаризма или с ремиссией, как хотите, очевидным восстановлением тоталитарных практик, их имитацией. Возможно, это не полный тоталитаризм, но определенное воспроизведения позднесоветской практики давления, контроля, идеологической мобилизации, промывание мозгов, оно, безусловно, есть.

– Вы проводили еще один интересный опрос: было бы лучше, если бы Россия оставалась, как в СССР до перестройки? Там какие-то данные, которые совершенно поразили меня, я не очень понимаю, что происходит.

– Это хроническое, оно меняется до 2008 года, когда, действительно, уровень жизни растет, тогда нынешняя система начинает восприниматься, как позитив вполне приемлемый, но это только один год. Это, прежде всего, село, малые города, частично средние города, они депрессивные и бедные.

– Получается, что идеал – это брежневский Советский Союз?

– Безусловно, так оно и есть.

– Рейтинг Путина, кстати, как сейчас?

– 82 процента примерно.

– Ой, не верю.

– Я это каждый день слышу. Из чего состоит рейтинг Путина и на чем держится? Он держится на иллюзиях, что все-таки, как бы там не было, Путин сумеет обеспечить выход из кризиса и продолжение того курса, который обеспечил рост благосостояния в 2000-х годах. Это с одной стороны. С другой – безальтернативность, это очень важная вещь.

– А Путин коррумпирован?

– Да.

– Но хороший. Как это объяснить?

– Мы задавали вопросы и регулярно ставим примерно такое: виновен ли Путин в тех злоупотреблениях властью, в которых обвиняет его оппозиция? Это начали спрашивать после публикации доклада «Путин. Коррупция». В начале 16 процентов нам говорили: «безусловно, виноват». После Крыма количество процентов сократилась до 7-ми. Примерно четверть говорит: скорее всего, да, но я об этом мало знаю. Еще 25-30 процентов говорят: какая разница, коррумпирован он или нет, главное, что жить при нем стало лучше. От 11 до 22 процентов говорят, что никогда не поверят, что Путин причастен к каким-то темным делам. Напомню вам, что коррупционные скандалы происходят каждую неделю, высшие чиновники, так или иначе, появляются на экране в связи с этим – Чайка, Сердюков и другие. Поэтому, хочет власть или не хочет, но создается общий фон предельной тотальной коррумпированности. Здесь вы не освободитесь от этого, здесь не Навальный действует. Он может только подкрепить эти данные, дать санкцию конкретными фактами, а обще ощущение коррумпированности режима составляется независимо от каких-то конкретных действий.

– Какая часть российского общества устойчивая к этой шизофренической постоянной телепропаганды?

– 12 процентов – это очень устойчивая цифра.

– Как это определяется?

– Разными способами, серией вопросов. Никогда мы не измеряем в результате одного вопроса.

– А можно смотреть телевизор и быть нормальным?

– Можно, есть определенный иммунитет относительно пропаганды, если у Вас есть устоявшиеся убеждения и устоявшиеся представления – это раз. А во-вторых, если у вас есть различные источники информации.

В Москве каждый москвич в среднем пользуется около 15 источниками информации. В селе или в малом городе – это два-три, это другая картинка мира. Именно многообразие источников информации разрушает внушаемость одного канала, они друг друга начинают «гасить». Вообще доверие к телевизору, как это ни странно, снизилось за последние 5 лет с 79 до 41 процента.

– Кстати, войну в Сирии поддерживают?

– Поддерживают. Первая реакция была в сентябре тревоги и ощущения, что Сирия превратится во второй Афганистан. Сейчас на фоне того, как эффективно действует наша авиация и телевидение, плюс заверения, что наземной операции не будет, что вообще вся эта операция краткосрочная, плюс постоянное нагнетание, что «Исламское государство» создает угрозу для российской безопасности, и еще один момент, который обеспечивает поддержку, что вообще не одни мы (Россия – ред.) там воюем, там и французская авиация есть, и американцы, что Россия – часть общей борьбы с терроризмом.

– Получается, что и антивоенная агитация в нынешней России против нынешней власти неэффективна?

– Неэффективна, не дает точек кристаллизации. Пока люди не видят альтернативы Путину. 53 процента хотели, чтобы он был и дальше президентом.

– Вечным?

– Ну, так.

– А вы про царя не спрашивали, хотят Путина-царя?

– Нет, не хотят, поскольку действует инерция советских представлений. Монархии вообще не хотят.

– То есть будем выбирать, но из одного Путина?

– Это такая путинская «демократия».



загрузка...

Читайте також

Коментарі