Почему у России мало шансов стать европейской страной

Об этом пишет Борис Драгунский в статье "На беспутье".

Помните эту историю? Младший брат звонит старшему в другой город: «У нас неприятности: твой любимый кот подох». «Какой ты бестактный! — говорит старший брат. — Разве так сообщают о печальных известиях? Ты должен был начать издалека. Сказать: кот залез на крышу. Слезть не смог. Сорвался, упал. Его отвезли к ветеринару. Сделали операцию. Он сейчас в реанимации. Состояние тяжелое...Так бы я привык к мысли, что кот скоро умрет». «Понял, — отвечает младший брат. — Так вот. У нас неприятности: мама залезла на крышу...»

На самом деле неприятные вещи лучше говорить быстро и прямо. Без экивоков и обиняков.

В последние недели появилось несколько статей, посвященных проблеме «Россия после Путина». Очевидно, свою роль тут сыграли новогодние праздники: под елкой хочется помечтать о будущем.

Я сам — крупнейший фантазер и мечтатель. Но, как известно, можно фантазировать о яблоне с золотыми яблоками, но нельзя — о грушах на вербе. Мне кажется, что все эти мечтания, мягко выражаясь, неточны и демонстрируют некоторое непонимание ситуации. И вот почему.

Дело даже не в том, что Путин создал весьма крепкую и жизнеспособную структуру управления, которая позволит ему баллотироваться и победить на выборах 2018 года, несмотря на любые экономические и политические кризисы. Просто я сильно сомневаюсь, что после Путина настанет какая-то другая, «послепутинская», «непутинская», «неавторитарная» Россия.

Невозможность «непутинской» России явствует из текстов на эту тему, которые я прочитал. Речь — о текстах господ Каспарова, Ашуркова, Орловой, Вишневского и Кашина. В первых четырех говорится о более или менее жестких мерах по люстрации и санации. Особенно мне понравился тезис госпожи Орловой о люстрации по возрастному принципу: никто старше 1980 года рождения не должен быть допущен во власть!

Интересно, что госпожа Орлова признается: сначала хотелось ограничить 1985 годом, и лишь страх, что 30-летних не хватит, чтоб занять все руководящие должности, заставил ее отступить еще на пять лет вглубь совка.

Педократия, замечу, еще опаснее, чем геронтократия, и вот почему: старики иногда вспоминают, что были молодыми, а молодые совершенно не могут себе представить, что станут стариками.

В тексте Кашина говорится, что критики Путина — сами чистые путинцы. Оно, может быть, так и есть, но вместо авторитарных мер, предлагаемых «постпутинскими путинистами», автор предлагает некий ну очень отвлеченный идеал: не надо бояться демократии, не надо бояться народа. Верно, не надо. Много чего не надо делать. А вот что надо-то? Что необходимо в первую очередь? Молчание.

Суммируем вышесказанное. Наиболее популярный способ достижения демократического идеала — это «клин клином». То, что выбивающий клин должен быть мощнее выбиваемого, либо молча подразумевается, либо игнорируется. Думаю, что сторонники люстраций-санаций основывают свои проекты на двух примерах: оккупированная союзниками Германия и Чехословакия, небольшая страна, где дух сопротивления советскому доминированию был очень силен, едва ли не всенароден. Кажется, ясно, что для России оба примера ну совсем не подходят.

Вот тут я оказался между Сциллой моих собственных этических и политических пристрастий и Харибдой реалистического анализа. Мне было бы крайне неприятно, если бы мой читатель вдруг решил, что я защищаю авторитарный режим. Уверяю, что ни капельки, и даже наоборот. Я просто не хочу потакать читателю в его страхах. Не хочу долго рассказывать, как мама полезла на крышу, упала, и вот ее лечат, состояние тяжелое, но надежда есть... Нет! Старушка уже скончалась.

Итак,

дело не в том, что Путин создал сильную и эффективную структуру управления страной. Дело в секрете ее силы и эффективности.

А секрет в том, что она глубоко народна, что она коренится в национальном сознании — и настолько крепко, что даже самые закоренелые ненавистники авторитарного режима стремятся устанавливать демократические порядки жесткими авторитарными же мерами.

Отчего так? Попробуем разобраться.

В 1991 году мне вместе с ныне покойным политологом Вадимом Цымбурским было дано почетное задание написать статью, открывающую первый номер нового журнала «Полис» («Политические исследования»). Наша статья называлась «Генотип европейской цивилизации».

Анализируя весьма старые тексты, в том числе и переписку ахейских царей с хеттскими, мы выяснили замечательную вещь. И без нас было известно, что европейский цивилизационный тип основан на сочетании двух принципов — рыцарства и буржуазности. Однако было принято считать, что рыцарство с его культом личной чести унаследовано от Средних веков, а буржуазность с ее культом добросовестного труда — это и есть знаменитая «протестантская этика».

Но на самом деле европейский цивилизационный код имеет более глубокие корни. Они уходят в античную Грецию, где труд рассматривался как богоугодное дело во искупление проступка Прометея (Гесиод, «Труды и дни») и где зародилась аристократическая идея честного состязания (олимпийская традиция). Добросовестный труд ради личного процветания и честное состязание ради самоутверждения — вот этическая норма европейской цивилизации. «Working hard» и «Fair play». Трудись и состязайся, и Бог тебе поможет.

Состязательность — главная черта европейской политической культуры. Князь и дружина, король и парламент, церковь и государство.

До сих пор историки спорят, кто окончательно победил в Каноссе — император Генрих или папа Григорий? Никто. Победил принцип равновесия и конкуренции.

К сожалению, мой дорогой соавтор Вадим Цымбурский очень скоро перестал интересоваться этим вопросом, превратившись из фанатичного либерала и западника в столь же ярого консерватора и почвенника, и весь свой талант и эрудицию бросил на доказательство пустых, на мой взгляд, политических теорем об уникальности и «центральности» русской цивилизации.

Цивилизационный код России требует уточнения и формулирования.

С одной стороны, Россия исторически и культурно принадлежит Европе. С другой стороны, примитивный авторитаризм власти, бесправие и религиозная непросвещенность народа не позволили развиться европейской этической и далее политической норме.

Федор Степун отмечал, что за 400 лет территория России увеличилась в 36 раз, и это не могло не сказаться на характере русского «делания и творчества»: «Труд, положенный русским народом на создание державы Российской был, конечно, громаден, и все же он никогда не был тем, что под словом «труд» понимает трудолюбивая Европа, что под ним ныне понимаем уже и мы: он не был упорною, медленною работой». Но при этом русскому человеку была свойственна истовая вера в Бога — точнее, в Божью милость несмотря ни на что.

Традиционная этическая норма России — ничего не делай, и Бог тебя спасет. Не поможет, а именно спасет.

Но спасет не в христианском смысле (очистит от греха и дарует жизнь вечную), а, скорее, в смысле бытовом, а то и фольклорном — подгонит к тебе волшебную щуку, превратит лягушку в царевну. Нефть вдруг чудом снова вырастет в цене, и все будет хорошо. Хотя и христианская нотка тут звучит: спасаться будем не добродетелями, а страданиями (Лук., 16. 19–31; притча о нищем Лазаре).

Российский этический и политический код — это вера в чужое могущество как залог собственного чудом дарованного благополучия. В могущество Бога, царя, партии, президента, мировой нефтяной конъюнктуры и прочих громадностей, к которым простой человек (общенародное «а вот лично я») не имеет никакого отношения.

Отсутствие личных достижений уравновешивается отсутствием личной вины, поскольку оба этих момента (достижения плюс вина) заключены в идее личной ответственности.

Степан Пелагеюшкин из повести Льва Толстого «Фальшивый купон» искренне не понимает своей ответственности за убийство конокрада: «Неправда, все били, мир порешил убить. А я только прикончил. Что же понапрасну мучить».

Похожим образом ищут и находят оправдание и жуткие палачи, и благопристойные конформисты советского образца. В этом контексте говорить о том, что «весь российский народ должен разделить ответственность за поступки авторитарного режима», бессмысленно. И не только по существу, на что справедливо указывает господин Кашин (вот если бы всем раздали по $100 за ЮКОС или по земельному участку, тогда другое дело), но и метафизически. О какой личной ответственности может идти речь там, где нет ценности личного участия?

История — вещь очень длинная. Цивилизационный код формируется веками.

В самом конце XII века князь Андрей Боголюбский заложил основы русского самодержавия — не монархии, а именно бесконтрольной личной власти. В самом начале XIII века английские бароны существенно ограничили власть короля. Разумеется, в Европе время от времени возникал самый дикий абсолютизм, королевская тирания или иная диктатура, но ненадолго, потому что всякий раз сохранялся парламент и более или менее независимая церковь.

В Европе в XII веке в борьбе за инвеституру (то есть за право императора назначать епископов) ни светская власть, ни церковь не одержали полной и окончательной победы: восторжествовал компромисс. Вот самый главный итог всех европейских стычек.

В России же внутренние войны шли до полной победы. Власть только и знала, что укреплялась. Орда, опричнина, самодержавие Романовых, диктатура КПСС.

Мне кажется, что 1990-е в народном сознании стали «лихими» не только из-за резкого обнищания людей и не только из-за социальной пропасти, куда обрушилась масса прежде благополучного народа. В конце концов в 1920-х была Гражданская война, в 1930-х — раскулачивание и массовые репрессии, но что-то мы не слышали о «лихих двадцатых» и «лихих тридцатых». В чем дело? Мне думается, дело в том, что с 1985 по 1999 год включительно в России не было царя. Точнее, цари были, но ненастоящие. Веселые, доступные, простые и скорее добрые, чем злые.

В 2000-м году Россия вздохнула с облегчением. Культ Путина создавал не он сам и не его пропагандисты. Возвеличивать и восхвалять бросилась вся журналистика, причем совершенно искренне и бесплатно.

Даже те, кто его тогда критиковал и осуждал, не могли получаса прожить, чтобы не поругать нового сурового и жесткого президента. Тем самым подчеркивая его силу и постоянство.

Самодержавие — не прыщ на теле России, а сама Россия.

Но даже если этот тезис кажется слишком размашистым, вот реальность: 800-летнюю традицию «отеческого правления» не смогли поломать 15 горбачевско-ельцинских лет. Сомневаюсь, что это можно сделать в ходе воображаемых люстраций-санаций.

Потому что нет путинской и непутинской России. Есть Россия и не-Россия.

Возможна ли Россия после России? Не уверен.

Рекомендуємо прочитати

Крымчан пугают арестами в Украине после получения "биометрики"

Предоставление крымчанам права воспользоваться безвизовоым режимом с Евросоюзом как гражданам Украины – провокация, которая может обернуться арестами и преслед....

Це може бути цікавим

Российских «Федераций» может быть две

Разработчик космического корабля «Федерация» — РКК «Энергия» — может создать две версии аппарата....

загрузка...

Схожі публікації

Дивіться, що пишуть

Кабмін спрогнозував курс гривні на три роки. Чому Уряду вигідна девальвація гривні?

Такий прогноз рік тому давав керівник «Публічного аудиту» Максим Гольдарб, коментуючи анонсоване Кабміном підвищення «мінімалки»....