На Донбасі загинуло теж багато солдатів, але от не бачу я ніяких...

На Донбасі загинуло теж багато солдатів, але от не бачу я ніяких «російських матерів» на вулицях Донецька

Російський політик та громадський діяч Альфред Кох розповів, чому матері російських солдат, які воюють на Донбасі, не шукають своїх загиблих синів.

Про це він написав на своїй сторінці в Фейсбук. 

(Текст подано мовою оригіналу без змін)

«Где-то в сентябре 1996 года, сразу после Хасавюртовских соглашений, я (в составе группы Совета Безопасности РФ во главе с И.Рыбкиным и Б.Березовским) летал в Грозный.

Там мы вели переговоры и с Масхадовым, и с Басаевым и с Закаевым… Переговоры были бестолковые. Они талдычили про независимость, а мы — про широкую автономию. Все это было чисто ритуальное действие имитирующее переговорный процесс. Ибо пока идут переговоры — боевые действия не ведутся…

Но я сейчас не об этом. Я хотел рассказать, что в разбитом и разрушенном Грозном, который выглядел жутко, как в старой хронике про Сталинград-1943 или Берлин-1945, огромное количество русских матерей (я не ошибусь если скажу, что их было сотни!) искали своих пропавших сыновей.

У них были увеличенные фотографии их ребят, которые они прикрепляли у себя на груди с написанными от руки фамилией и именем парня… Матери давно уже пережили шок и отчаяние. Они деловито сновали между чеченскими бойцами и распрашивали их о своих сыновьях: не видали ли, не знают ли хоть что-нибудь, может слышали от кого-то?

Разумеется, они яростно бросались на каждого российского офицера с такми же распросами. Но по отношению к россиянам была еще и некая доля скепсиса: мол, вояки херовы, просрали моего мальчика…

Причем все это делалось громко, напористо, с сознанием своей правоты и вполне вызывающе. И чеченца они не боялись схватить за грудки и наваливались на каждого гурьбой. Нашим же офицерам могли и в след плюнуть…

Чеченцы подолгу с ними разговаривали, рассматривали фотографии, о чем-то негромко переговаривались друг с другом. И если что-то знали, то говорили все как есть: жив, видел его в плену, скорее всего у командира такого-то в подвале сидит. Стоит выкупить столько-то.

Или: нет, мамаша, езжай домой, убит твой сын или помер от ран, где могилка не знаю, но видел его солдатский жетон или в списках похороненных русских (чеченцы заставляли пленных русских хоронить русских солдат и составлять списки похороненных)…

Наши же офицеры предпочитали побыстрее смотаться от разгневанных матерей поскольку сказать им было нечего, а слушать в сотый раз одно и то же — надоело… Люди быстро привыкают часто видеть чужое горе. Оно уже не трогает.

К чему я это все рассказываю? А к тому, что у нас в Донбассе погибло тоже много солдат или, как их велено называть, — добровольцев. Пусть не столько сколько в Чечне, но тоже — много. И вот не вижу я никаких русских матерей на улицах Донецка или даже Киева с фотографиями своих ребят и такими же расспросами, что я слышал почти 20 лет назад в Чечне…

Матери теперь больше в тряпочку помалкивают и свое материнское горе и тоску переживают тихо, в узком семейном кругу. А если кто спросит, отвечают: все прекрасно, служит мой соколик, давеча звонил. И трубку вешают: пособие за убитого потерять бояться…

Я вот раньше думал: для того, чтобы какие-то корневые, уже почти физиологические инстинкты в народе изменить — нужно потратить сотни лет, ну уж шестьдесят-семьдесят — это точно. Два поколения нужно перевоспитывать, чтобы воспитать т.н. «нового человека».

Ан, нет… Оказалось все проще и хуже. И двадцати лет не прошло — и вот вам: «новый человек». На сына насрать — пособие важнее. Сдох Максим — и хер с ним… И даже хорошо: раньше, когда он был жив, пособия не было. А прибили полудурка — и пожалуйста: бабки на шару. Не жись — а малина… На выборы пойду и за Путина проголосую: хорошее подспорье он мне на старости лет подкинул. Не зря я своего охломона рожала… Царствие ему небесное…».



загрузка...

Читайте також

Коментарі