Свобода и равенство после теракта в Париже

Свобода и равенство после теракта в Париже

Можно и не заметить, что что-то случилось: люди едут на работу, завтракают в кафе, разговаривают, улыбаются, родители гуляют с детьми. Но если прислушаться, все обсуждают Париж.

На огромном рынке в Нанте как всегда полно народу, люди говорят: не хотели идти, но дома оставаться — еще хуже, и хочется поделиться с другими, послушать, поговорить. Рынок, улица, магазин, перекресток, где бы ни встречались, зачем бы ни встретились:

— Ты слышал?

 — Ты знаешь?

Говорят, всех террористов уже обезвредили (раз не сказали «поймали», видимо, убили), в понедельник будет национальный траур и минута молчания в полдень по парижскому времени. В воскресенье католики обещают службы по случаю, а вчера ввели чрезвычайное положение. В Париже и области не работает подавляющее большинство магазинов, закрыты музеи, школы и университеты; концерты, спектакли и матчи отменены. Министерство юстиции рекомендовало парижанам на улицу не выходить, а митинговать и вовсе запретило — из соображений безопасности. В других регионах спокойнее.

Многие не спали всю ночь, следили за развитием событий. На радио (France Bleu государственное, центральное) на весь день отменили передачи, оставили только выпуски новостей. Понятно о чем, других сюжетов нет. Утро посвятили звонкам слушателей, звонили со всей страны. Делились эмоциями, мыслями, многие плакали.

— Закрыть всё, концерты отменять — это глупость, — говорит один. — Мы не должны бояться, мы должны продолжать жить. Как мы сделали с Шарли, написали все «Я — Шарли», надо теперь тоже выйти и написать что-нибудь… я не знаю… «Я — Франция».

Это многие чувствуют. И политики, и другие граждане хотят сплотиться, проявить солидарность. Предвыборные кампании приостановили все партии, даже «Национальный Фронт», который в случае с Шарли предпочел от политических противников отмежеваться. Как тогда шутили журналисты: политические партии сумели проявить всенародное единство, установив новый рекорд солидарности — 1 день, 2 часа и 28 минут. Посмотрим, как будет теперь.

А пока все в один голос рассуждают: теперь атаковали не художников или кошерный супермаркет, и оказалось неважно, поддерживаешь ты Израиль или Палестину, рисуешь карикатуры или нет. На месте случайных жертв мог легко оказаться каждый, то есть все, то есть Франция, потому что Франция — это все, всякий гражданин. Но не только. Это еще и республиканские, демократические ценности. В России их иногда собирательно называют западными. Здесь уточняют: свобода, равенство, братство и, что сейчас оказалось важно, труднопереводимая на русский laïcité — секулярность, прибавленная не так давно к известному девизу и означающая, что Франция — государство светское.

И вот с этим всем — сказал президент, и многие повторили за ним — террористы ведут войну. Теперь она на улицах Парижа — продолжили другие — и проиграть её нам нельзя, всеми силами надо встать против варваров. Не все согласились с термином «война», предлагая говорить «борьба», чтобы подчеркнуть мирный характер противодействия.

Много обсуждали Сирию: отправить туда еще войска или наоборот, сократить военное присутсвие? Не так давно Олланд выступал с официальным заявлением о войне с ИГИЛ, вот плоды — считают одни. Нет, наоборот, правильно сделали — говорят другие. И беженцы, куда же без них, тем более что возле тела одного из террористов нашли сирийский паспорт. Беженцев в контексте потенциальной угрозы ИГИЛ обсуждали уже давно, и тогда еще какой-то журналист сказал, что вопрос не пускать беженцев не стоит и стоять не может.

—Как не пускать? Вы шутите?  Мы не можем не предоставить кров людям. Франция — шестая по величине экономика мира, мы просто должны помочь!

Раньше меня действительно забавляла гордость, с какой французские чиновники любят вставить в любую речь этот лестный для Республики пассаж, но тут действительно есть чем гордиться. Это называется братство.

А до этого был Шарли. Миллионы вышли на улицу, следующий после теракта номер газеты вышел небывалым тиражом и все равно потребовалось допечатать: те, кто никогда, может, эту газету и в руки не брали, пошли и купили номер из солидарности, кто-то даже не открыл его потом, но все они были согласны: рисовать можно и нужно. И с тех пор и рисовали, и шутили, и над этим, и много еще над чем, и собираются продолжать. Это называется свобода.

А равенство — это когда на самом деле не важно, какой у тебя паспорт и есть ли он вообще — права человека распространяются на всех. Один мальчик приехал во Францию подростком из Мали, он не умел читать и писать, но пошел в школу, как все. Зато совершенно не как все стал учиться, за несколько лет освоил программу, поступил в университет, окончил и — небывалый случай — сразу после диплома его попросили там преподавать. Он согласился, молодой, веселый, он прекрасно преподает, ходит на пробежки вокруг кампуса, студенты его очень любят и университет хороший.

А много других мальчиков, в том числе и из Мали, слоняются по улицам и не знают, куда себя деть: то ли спиться, то ли сторчаться, то ли завербоваться в ИГИЛ.

— Это наша вина, — говорит пожилая радиослушательница, — молодежи сейчас некуда пойти, недостаточно рабочих мест, мы не создали для них будущего.

— Меня зовут Ахмед, — у этого совсем молодой голос. — Я мусульманин, родом из Алжира, но француз, сегодня мне первый раз было стыдно: иду за хлебом, люди косятся, хотелось быть блондином с голубыми глазами — и от этого еще больше стыдно.

Я не знаю, много ли голубоглазых блондинов среди французских подростков, вступающих в армию террористов, но там достаточно шарлей с жанами из степенных католических семей.

На том же нантском рынке каждую субботу стоит стенд культуры Ислама. Старик, сидящий там, сегодня плакал:

— Нет такого в Коране! Это не Ислам.

Мне случается пятничными вечерами проезжать на трамвае мимо мечети на окраине города, мне нравится смотреть на прихожан. О чем они молятся там? О чем молились вчера? Точно не об этом. Но о чем бы ни молились, принцип светскости, неотделимый теперь от знаменитой триады, они соблюдают ежедневно, как и все прочие французы независимо от конфессии. В светском государстве проблемы всех верующих решаются в храме, и нет такой религии, где полагалось бы храмы взрывать.

 У ценностей, за которые готова вступиться Франция, есть реальное, материальное выражение. Террористы же, если исключить трупы, из конкретного могут предложить только Коран. Но Коран во Франции уже есть, и он гораздо лучше издан, так что пока у добра перевес, да и трагедия одна, а людей много, вместе мы, конечно, победим, но останавливаться нельзя, а тем более сдаваться. «Шарли Эбдо» выходит по средам. Значит сейчас человек, про которого скажут потом: «как не стыдно смеяться над трагедией» — сидит и рисует, и старается шутить, хотя ему, конечно, совсем не смешно.

автор: Ирина Соловьева, источник: Snob



загрузка...

Читайте також

Коментарі