Свобода и равенство после теракта в Париже

Можно и не заметить, что что-то случилось: люди едут на работу, завтракают в кафе, разговаривают, улыбаются, родители гуляют с детьми. Но если прислушаться, все обсуждают Париж.

На огромном рынке в Нанте как всегда полно народу, люди говорят: не хотели идти, но дома оставаться — еще хуже, и хочется поделиться с другими, послушать, поговорить. Рынок, улица, магазин, перекресток, где бы ни встречались, зачем бы ни встретились:

— Ты слышал?

 — Ты знаешь?

Говорят, всех террористов уже обезвредили (раз не сказали «поймали», видимо, убили), в понедельник будет национальный траур и минута молчания в полдень по парижскому времени. В воскресенье католики обещают службы по случаю, а вчера ввели чрезвычайное положение. В Париже и области не работает подавляющее большинство магазинов, закрыты музеи, школы и университеты; концерты, спектакли и матчи отменены. Министерство юстиции рекомендовало парижанам на улицу не выходить, а митинговать и вовсе запретило — из соображений безопасности. В других регионах спокойнее.

Многие не спали всю ночь, следили за развитием событий. На радио (France Bleu государственное, центральное) на весь день отменили передачи, оставили только выпуски новостей. Понятно о чем, других сюжетов нет. Утро посвятили звонкам слушателей, звонили со всей страны. Делились эмоциями, мыслями, многие плакали.

— Закрыть всё, концерты отменять — это глупость, — говорит один. — Мы не должны бояться, мы должны продолжать жить. Как мы сделали с Шарли, написали все «Я — Шарли», надо теперь тоже выйти и написать что-нибудь... я не знаю... «Я — Франция».

Это многие чувствуют. И политики, и другие граждане хотят сплотиться, проявить солидарность. Предвыборные кампании приостановили все партии, даже «Национальный Фронт», который в случае с Шарли предпочел от политических противников отмежеваться. Как тогда шутили журналисты: политические партии сумели проявить всенародное единство, установив новый рекорд солидарности — 1 день, 2 часа и 28 минут. Посмотрим, как будет теперь.

А пока все в один голос рассуждают: теперь атаковали не художников или кошерный супермаркет, и оказалось неважно, поддерживаешь ты Израиль или Палестину, рисуешь карикатуры или нет. На месте случайных жертв мог легко оказаться каждый, то есть все, то есть Франция, потому что Франция — это все, всякий гражданин. Но не только. Это еще и республиканские, демократические ценности. В России их иногда собирательно называют западными. Здесь уточняют: свобода, равенство, братство и, что сейчас оказалось важно, труднопереводимая на русский laïcité — секулярность, прибавленная не так давно к известному девизу и означающая, что Франция — государство светское.

И вот с этим всем — сказал президент, и многие повторили за ним — террористы ведут войну. Теперь она на улицах Парижа — продолжили другие — и проиграть её нам нельзя, всеми силами надо встать против варваров. Не все согласились с термином «война», предлагая говорить «борьба», чтобы подчеркнуть мирный характер противодействия.

Много обсуждали Сирию: отправить туда еще войска или наоборот, сократить военное присутсвие? Не так давно Олланд выступал с официальным заявлением о войне с ИГИЛ, вот плоды — считают одни. Нет, наоборот, правильно сделали — говорят другие. И беженцы, куда же без них, тем более что возле тела одного из террористов нашли сирийский паспорт. Беженцев в контексте потенциальной угрозы ИГИЛ обсуждали уже давно, и тогда еще какой-то журналист сказал, что вопрос не пускать беженцев не стоит и стоять не может.

—Как не пускать? Вы шутите?  Мы не можем не предоставить кров людям. Франция — шестая по величине экономика мира, мы просто должны помочь!

Раньше меня действительно забавляла гордость, с какой французские чиновники любят вставить в любую речь этот лестный для Республики пассаж, но тут действительно есть чем гордиться. Это называется братство.

А до этого был Шарли. Миллионы вышли на улицу, следующий после теракта номер газеты вышел небывалым тиражом и все равно потребовалось допечатать: те, кто никогда, может, эту газету и в руки не брали, пошли и купили номер из солидарности, кто-то даже не открыл его потом, но все они были согласны: рисовать можно и нужно. И с тех пор и рисовали, и шутили, и над этим, и много еще над чем, и собираются продолжать. Это называется свобода.

А равенство — это когда на самом деле не важно, какой у тебя паспорт и есть ли он вообще — права человека распространяются на всех. Один мальчик приехал во Францию подростком из Мали, он не умел читать и писать, но пошел в школу, как все. Зато совершенно не как все стал учиться, за несколько лет освоил программу, поступил в университет, окончил и — небывалый случай — сразу после диплома его попросили там преподавать. Он согласился, молодой, веселый, он прекрасно преподает, ходит на пробежки вокруг кампуса, студенты его очень любят и университет хороший.

А много других мальчиков, в том числе и из Мали, слоняются по улицам и не знают, куда себя деть: то ли спиться, то ли сторчаться, то ли завербоваться в ИГИЛ.

— Это наша вина, — говорит пожилая радиослушательница, — молодежи сейчас некуда пойти, недостаточно рабочих мест, мы не создали для них будущего.

— Меня зовут Ахмед, — у этого совсем молодой голос. — Я мусульманин, родом из Алжира, но француз, сегодня мне первый раз было стыдно: иду за хлебом, люди косятся, хотелось быть блондином с голубыми глазами — и от этого еще больше стыдно.

Я не знаю, много ли голубоглазых блондинов среди французских подростков, вступающих в армию террористов, но там достаточно шарлей с жанами из степенных католических семей.

На том же нантском рынке каждую субботу стоит стенд культуры Ислама. Старик, сидящий там, сегодня плакал:

— Нет такого в Коране! Это не Ислам.

Мне случается пятничными вечерами проезжать на трамвае мимо мечети на окраине города, мне нравится смотреть на прихожан. О чем они молятся там? О чем молились вчера? Точно не об этом. Но о чем бы ни молились, принцип светскости, неотделимый теперь от знаменитой триады, они соблюдают ежедневно, как и все прочие французы независимо от конфессии. В светском государстве проблемы всех верующих решаются в храме, и нет такой религии, где полагалось бы храмы взрывать.

 У ценностей, за которые готова вступиться Франция, есть реальное, материальное выражение. Террористы же, если исключить трупы, из конкретного могут предложить только Коран. Но Коран во Франции уже есть, и он гораздо лучше издан, так что пока у добра перевес, да и трагедия одна, а людей много, вместе мы, конечно, победим, но останавливаться нельзя, а тем более сдаваться. «Шарли Эбдо» выходит по средам. Значит сейчас человек, про которого скажут потом: «как не стыдно смеяться над трагедией» — сидит и рисует, и старается шутить, хотя ему, конечно, совсем не смешно.

автор: Ирина Соловьева, источник: Snob

Рекомендуємо прочитати

В отношении ответственных за уборку от пыли возбудили дело

В Петербурге возбуждено дело в отношении лиц, ответственных за уборку улиц от пыли....

Це може бути цікавим

Стало відомо, що побудують на місці згорілого центрального гастроному

У Києві на місці згорілого центрального гастроному вирішили побудувати багатоповерховий офісний центр з підземним паркінгом....

загрузка...

Схожі публікації

Дивіться, що пишуть

Кабмін спрогнозував курс гривні на три роки. Чому Уряду вигідна девальвація гривні?

Такий прогноз рік тому давав керівник «Публічного аудиту» Максим Гольдарб, коментуючи анонсоване Кабміном підвищення «мінімалки»....